- Не будь я Володкович, - сказал он, - Винцентий Володкович, ежели думал когда, что отцы иезуиты водкой брезгуют!

Отец Сурин с беспокойством взглянул на шляхтича и присел к столу у другого конца. Не ответив на дерзкие слова, он обратился к корчмарке и попросил подать немного капустника. Из сумки, которая была при нем, он вынул монастырский хлебец, порезанный на тонкие ломти, и, отломив от одного ломтя кусочек, поднес ко рту.

Володкович, облизав ложку, стукнул ею по дну котелка и уставился круглыми глазками на хлеб иезуита.

- Бог мой, ну и тонко режете вы себе хлеб, святой отец, - вздохнул он, - будто панна - марципан. Такую малость в рот взять, и не разберешь, что это хлеб...

- У нас всегда так режут хлеб, - серьезно сказал ксендз Сурин, - таков монастырский обычай.

И он откусил кусочек, досадуя на себя, что вступил в разговор с этим шляхтичем.

- А почему? - назойливо спросил шляхтич, не сводя глаз с ломтя.

- Почему? - повторил ксендз, жуя хлеб, который казался ему в эту минуту совершенно безвкусным. - Почему? А почему надо пожирать большие кусищи? Это алчность и обжорство. Нам и таких ломтей достаточно.

- Ну, ну, не стройте из себя праведника, пан ксендз, - пробурчал Володкович себе под нос и вдруг хмыкнул, прищурив левый глаз. - Лакомка-то вы, наверно, первостатейный. А в дороге, известно, не перебираешь, подкрепляешься чем попало, вот как я этой капустой.

Корчмарка поставила перед ксендзом такой же котелок, как тот, что стоял уже порожний на другом конце стола, и положила рядом с котелком деревянную ложку. Поморщившись, ксендз Сурин заглянул в посудину. Там была капуста с пшенной кашей. Обилие шкварок свидетельствовало, что блюдо было щедро приправлено.

- А куда вы едете, пан ксендз? - спросил неугомонный человечек.

Ксендз Сурин ощутил прилив тоски, которая стеснила ему сердце и даже отбила охоту к еде.

- В Людынь, - ответил он.