- О! В Людынь? - протяжно произнес Володкович. - Плохо дело.

- Почему? - удивился ксендз.

- О, плохо, - повторил шляхтич. - Не клюдыньским ли монашкам?

- Да, к ним, - нехотя отвечал ксендз Сурин, переведя взгляд на еду и помешивая ложкой в котелке.

- Вы, пан ксендз, сами знаете, - сказал Володкович, и лицо его вдруг стало серьезным. - Сами знаете, только говорить не хотите. Но вам-то, конечно, все известно.

- Нечего попусту болтать, - шепнул ксендз, глотая горячую капусту.

К величайшему его удивлению, шляхтич молниеносно скользнул по лавке, как шар по кегельбану, очутился рядом с ксендзом, под его правым локтем, и, мешая есть, трогая рукав его сутаны, заговорил:

- Вы, пан ксендз, знаете, какие делишки там творятся. Господи боже, помилуй нас...

Ксендз наконец потерял терпение.

- Не болтай, человече, о таких вещах. Ты об этом никакого понятия не имеешь. Мы-то, богословы, кое-что в этом смыслим. А вам надлежит молиться и молчать.

При этих словах ксендз поднялся, грозно приосанясь, и сотворил крестное знамение. Володкович отскочил на прежнее место, слегка сконфуженный, и на минуту умолк. Ксендз, как ни в чем не бывало, снова сел и принялся за пшено с капустой, осторожно дуя на каждую ложку. Подозвав корчмарку, маленький шляхтич потребовал пива. Корчмарка поставила на стол большую кружку зеленого стекла, из которой вылезала густая пена, и, усмехаясь, стала рядом с шляхтичем. Ее большие черные глаза сверкнули в полумраке горницы, когда она бросила любопытный взгляд в сторону ксендза Сурина. Но тот притворялся, что этого не видит, и продолжал орудовать ложкой. Корчмарка резко пошевелилась - забренчали на ее груди частые мониста из кораллов и цехинов. Ксендз все время ощущал неприятный ток, исходивший от этих двоих. Пользуясь минутным молчанием, он прочитал про себя "Патер ностер" и "Аве".

Едва он закончил, как Володкович обратился к корчмарке: