Повар Мордкин был спокойный, сытый, белый и ленивый, как все повара.

- Ничего нет мудреного, - говорил Мордкин.

III

Дом Алпатовых был одноэтажный, деревянный, как все дома в Аинске, но теплый и такой удобный.

Было три детских - розовая, синяя, желтая, а в них - чучело матерого волка, на котором катались верхом, усиленно двигаясь, пришпоривая и крича и хлеща арапником - просмыгали густую шерсть вплоть до самой кожи; барсова шкура с зубатой глазастой головою, лапами и хвостом, - надевали, чтобы пугать друг друга; валялись везде трещотки, рожки, литавры, заводные барабанщики, бубны, свистушки... шумно жила крепкоухая молодежь. И широкозадая, низенькая, совсем круглая, белоглазая нянька Пелагея каждый день по вечерам настойчиво приводила здесь все в порядок.

Начиная с Виктора-кадета, Пелагея подняла всех девятерых детей Алпатова, десятого спокойно ждала подымать. Сама уж стала алпатовкой, так разучилась отличать себя и чувствовать отдельно от дома, и была положительно величава в своем неоспоримо уверенном "так, а не этак".

Когда раз поехала по железной дороге куда-то поблизости Руфина Петровна с Петей, который был тогда грудной, то на первой же остановке выскочила Пелагея мыть внизу в ручье Петины пеленки.

- Куда ты? Куда ты?.. Назад! - кричала Руфина Петровна.

- Ничего, барыня, помою - нельзя.

- Садись, не выдумывай - поезд сейчас пойдет!

- Подождет, ничего.

- Садись - останешься: второй звонок!..

Звенел второй, за ним тут же третий, - влезая тяжело на лесенку, недоуменно ворчала Пелагея: