Обе установки Вяземского — прозаическая и поэтическая, — очевидно, учитывались потом и в самой композиции «Сумерек» (1842). Боратынский открывает сборник сочувственным посланием Вяземскому (написанным в ноябре того же 1834 года) как одному из последних поэтов угасшей эпохи — «звезде разрозненной плеяды», — по сути, посвящая ему книгу в целом. Но сразу же за посланием идет переизданный «Последний поэт», ознаменованный изначальным мотивом «железного пути», который объявлен здесь магистральным маршрутом века (ср. «железные колеи» у Вяземского). Вместе с железным веком тут сурово осуждается культ пользы, промышленности и просвещения, энергично — если не «бесстыдно» — насаждавшийся в статье «Тариф 1822 года»:

Век шествует путем своим железным. В сердцах корысть, и общая мечта Час от часу насущным и полезным Отчетливей, бесстыдней занята. Исчезнули при свете просвещенья Поэзии ребяческие сны, И не о ней хлопочут поколенья, Промышленным заботам преданы.

Возможно, сама последовательность текстов должна была как-то закамуфлировать или смягчить эту полемическую направленность, которая проступила и в другом стихотворении Боратынского — «Приметы» (1839), тоже включенном в «Сумерки». В «Приметах» он оспорил тот пассаж из статьи, где автор восторгался победой ума над природой:

«Природа преследована алчным и допытливым умом в последних ущельях своих, изведана в сокровеннейших свойствах, измерена в глубочайших тайниках … Все соображения натянуты к одной цели … довершить дело Природы изысканиями ума, которому дан ключ ко всем ее таинствам, подлежащим нашему ведению».

Боратынский, напротив, дает этому триумфу трагическое истолкование. Изыскания «допытливого» ума сведены к пытке, к суетному и бездушному расчленению природы, которая отнюдь не раскрывает свои тайны, а наоборот, затворяет теперь свою сущность от человека.