Беда России в том, что за последнюю тысячу лет почти все — за редчайшим исключением — стали такими “стеснительными”, а по существу  трусливыми, что избегают прилюдно назвать дурака — дураком, мерзавца — мерзавцем, паразита — паразитом, но, следуя правилам “вежливости”, изображают из себя, что они искренне не разумеют, кто дурак, кто мерзавец, кто паразит, кто лицемер. И большая часть претензий по поводу грубости языка “Мертвой воды” связана с этой особенностью образа мыслей, господствующей в российской культуре, в которой благообразный мерзавец может всё, а правду о нём — ни в глаза, ни прилюдно —  сказать не смей... С этим пора покончить и называть всё свойственными ему именами.

Поэтому если кто-то болезненно воспринимает стиль “Мертвой воды”, то пусть найдет мужество увидеть в себе самом те “элитарные” демонические притязания, возможно не удовлетворенные в реальной жизни, по которым целенаправленно бьёт информация “Мертвой воды”. Или пусть освободится от идолопоклонства в отношении тех своих кумиров, которые отвергнуты в “Мертвой воде”.

Другая часть недовольных упрекает авторов “Мертвой воды” в «нерусскости» их языка. В действительности в “Мертвой воде” на одну страницу текста заимствований из иных языков приходится гораздо меньше, чем в остальной литературе, посвященной проблемам социологии и истории. Причем многие нерусские слова попали в её текст либо при ци­ти­ровании («акматическая фаза», «этнос-персистент», «комплимен­тар­ность», «диахроническая хронология» — это из словарного запаса Л.Н.Гумилева, кумира многих русских и нерусских евразийцев-мно­го­националистов), либо потому, что они — знаки эпохи (плюрализм мнений, межрегионалы и т.п.).