Топлива не жалели. Фонарев сидел у жаркого огня, наслаждался блаженным теплом, словно запасался им впрок, и обстоятельно обстругивал дощечку. Он работал одними только кистями, большими и ловкими. На пол падали белым дождем мелкие стружки, падали на унты, застревали в их коротком меху, летели на коричневые кожаные брюки.
Изюмов смотрел на неподвижную спину товарища и с глухим раздражением думал: "Не спина, а плита, медведю под стать такая. Вот, чертило, достругает свою деревянную тетрадь, а мусор за собой ни за что не приберет".
Деревянная тетрадь - это изобретение Фонарева. В пятидесягиградусные морозы на бумаге писать невозможно - она становится хрупкой, рвется под нажимом жесткого химического карандаша, которым полагается делать записи показаний на площадке, потому что полагаться на память категорически запрещается.
Толя с некоторых пор делает свои записи на гладко обструганных дощечках. На дерево не действуют ни мороз, ни ветер, ни снег.
Перед выходом Фонарев выводит на дощечке дату и время очередного срока, а на площадке записывает показания приборов. Вернувшись, он тут же переносит свои записи в журнал. Во всем, что касается исполнения служебного долга, у него всегда все в ажуре.
Вот и сейчас Фонарев весь поглощен своей работой - легкие стружечки так и порхают из-под его ножа. Изюмов смотрит на синоптика: "Не подметет, чертов педант, не подметет. Ни разу с ним этого не случалось!"
Так и есть! Фонарев взглядывает на часы, поднимается как ни в чем не бывало, небрежным жестом стряхивает стружки и неторопливо направляется к вешалке.