Прошёл, сел за стол, молча сидит. Все думали — почему так долго молчит? На следующий день его спросили: «Почему Вы так долго молчали, маршал?» И он ответил: «Долго? Мне кажется — нет. Я просто хотел отдышаться». И действительно, диктофоны зафиксировали — примерно минуту он молчал. А всем показалось — с полчаса.

Сели англичане, американцы, французы. Сидит Вышинский, а за ним его корпус — 16 наших дипломатов.

Жуков командует: «Ввести немецкую делегацию». Мне стало интересно — ну, кто же встретит этих фельдмаршалов и гросс-адмиралов? По законам военной этики — генерал, не меньше. Ну, с учётом того, что было, — полковник. Ну, с учётом того, что фашисты — майора хватит, но — старший офицер.

Входит Кейтель с высокоподнятым маршальским жезлом, гордо. За ним — другие. С двух сторон к ним устремляются два младших лейтенанта! Гимнастёрки — девственно темны. И довольно непочтительно указывают, куда пройти.

Когда Кейтель понял, что это его встречают, — живыми бы лейтенантов съел! Подошёл и швырнул жезл на стол. Не обращая внимания на эту истерику, Жуков спокойно, очень спокойно: «Готова ли немецкая делегация к подписанию Акта о безоговорочной капитуляции?»

Кейтель и другие сидели и молчали. Кейтель наклонился к Штумпфу (генерал-полковник, член немецкой делегации. — С.К.) и что-то тихо зашептал. Опять пик напряжённости — о чем говорят? И тут Жуков — а голос у него командный, дай бог каждому, как стукнет кулаком: «Я вас спрашиваю, вы готовы подписать Акт о безоговорочной капитуляции?» Кейтель съёжился, дрогнул и, когда ему перевели, очень робко сказал «Javol».

На следующий день у Жукова спросили: «Почему Вы взорвались, маршал?» И Жуков ответил: «Ну как же! Туг такое дело, конец трагедии, а они вдруг шепчутся. Может, отказываться собираются, сволочи!»

Итак, момент подписания наступил. Вышинский поворачивается к своим ребятам и долго всматривается в них, как будто плохо знает. А затем манит к себе самого молодого: «Идите сюда, товарищ Петров». И достает завёрнутую в бумажку обычную ученическую ручку с пером за 2 копейки. Из другого кармана достает завёрнутую в розовую бумажку чернильницу-невыливашку и подаёт Петрову.