- Петя!.. Ну, разве же ты не понимаешь?..

Петя нахмурился, бросил котенка, постоял немного задумчиво, положив обе руки на запрокинутый лоб, и потом, глядя мне прямо в глаза, взял коробочку спичек, лежавшую около печки на стуле.

Очень худая, совершенно прозрачная рука жены Ефима Петровича немного отвернула край байкового одеяла - не под бородою (тут плотно лежал на нем подбородок), а от левого плеча: должно быть, измученная женщина подумала, что так дышать раненому будет легче.

В окно видна была черепичная крыша в снегу и столбы метеорологической станции, выкрашенные в белый цвет. И я заметил еще, как маленький Петя, устроившись около загадочного льда на стекле, протягивал к нему зажженную спичку.

- Какое несчастье! - сказал я, избегая глядеть в глаза женщины и глядя выше их, на простую плоскую прическу из скудных темных волос. - Но ведь бывают случаи, когда сотрясение мозга...

Я старался говорить вполголоса, но она меня перебила:

- Вы думаете, он что-нибудь понимает?.. Нет... он... ничего не слышит даже...

- Однако же он сказал сейчас мне свою фамилию, - возразил я живо.

- Это доктор Мичри... внушением его пробовал лечить... приказал ему... А больше он ничего не говорит... Он спит все время...

Шея у нее была тонкая, высокая, напряженная; губы сухие, белые; глаза с застывшим испугом.

- Ах, Ефим Петрович, Ефим Петрович!.. Недавно он был у меня... - сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

Она ничем не отозвалась на это, только повела ранеными глазами туда, где устроился Петя.

Петя был так занят своим льдом, что не успел заслонить плечиком зажженной спички, и она заметила этот маленький бледный огонек.

Может быть, он напомнил ей огонек той восковой свечки, которую вот-вот, через день, через два, принесет и зажжет какая-нибудь старушка соседка у тела ее мужа, - и она порывисто бросилась к окну, с криком: