Ефим Петрович лежал под байковым серым одеялом. Голова тяжело ушла в подушку, желтое лицо сурово, глаза закрыты... Борода его - и та показалась мне свинцово-тяжкой.

Но едва я сказал бледной женщине, что поражен, очень сожалею и еще что-то ненужное ей, как ко мне подошел не замеченный мною при входе мальчик лет четырех с головой, поразительно похожей по форме на голову Ефима Петровича, и очень общительно вдруг спросил:

- Дядя, ты не знаешь, как это лед к нам прошел через стекло? - и указал на окно маленькой, но твердой ручонкой.

Погода очень изменилась за те несколько дней, как заходил ко мне Ефим Петрович, и теперь вместо дождя снег сыпал шапками, а ночью был мороз... В комнате топилась железная печка, но, может быть, ее только что затопили.

Я погладил мальчика по стриженой головке, не ответив ему; я задал бледной женщине свой, взрослый, совершенно ненужный, вопрос:

- Но как же, как же все-таки это случилось?..

И узнал от нее вдобавок к тому, что уже знал, что совсем близко от шоссе высовывался из земли этот большой камень, о который ударился Ефим Петрович, - совсем близко: не больше как пять аршин; но, значит, очень неожиданно вылетел он из линейки: тело никак не приготовилось к защите, даже не выставило вперед рук... Пусть бы уж руку сломал, но не это - не сотрясение мозга!..

- Ах, Ефим Петрович, Ефим Петрович! - горестно покачал я над ним головою, и вдруг он довольно внятно, только как будто сквозь сон, проговорил:

- Сабельцын.

Это была его фамилия.

Я посмотрел на его жену радостно, но она прошептала мне:

- Два доктора были... сказали, что не нужно...

- Что не нужно?.. Говорить с ним?

- Нет... класть его в больницу.

И, отвернувшись, поднесла к глазам передник.

Мальчик же как раз в это время колотил по лбу серенького котенка, который вдруг запищал раздирающе, и она обернулась к нему с умоляющим лицом: