Яркое, солнечное утро конца крымской осени… 1920 год, год отлива последней волны Белой Армии, раздавленной девятым красным валом…

Гражданская война окончена. Больше шести лет напрягались силы страны в непрерывных войнах — сперва на границах — с внешним врагом, а потом — по всему лицу обширной русской земли — в братоубийственной борьбе за право строить жизнь по диаметрально противоположным принципам…

В этой страшной борьбе выиграла красная сторона.

На палубе американского миноносца пусто. В жизни его кочующего по морям маленького мирка этот берег — только один из многих.

Я стою на баке, незаметно для самого себя крепко впившись руками в поручни, и не слышу ровного гула машин и не чувствую ритмичного покачивание судна. Из утреннего тумана выплывает земля моей Родины…

Я с жадностью смотрю, как растут и ширятся очертание крымского берега, как в светло-сиреневой дымке все яснее вырисовываются острые пики гор и выползает покрытый лесом, как густой шерстью, массив каменной глыбы — Аю-Дага.

И никогда — ни раньше, ни потом — я не чувствовал так остро и так жадно тяги к России, как тогда, 16 лет тому назад, возвращаясь из Константинополя в Крым.

Из Севастополя, кипевшего жизнью и бодростью и находившаяся тогда под властью белых, мне пришлось выехать по делам Американского Красного Креста на несколько дней в Константинополь, и там неожиданное известие о начавшейся эвакуации армии ген. Врангеля ошеломило меня. Передо мной во всей своей трагичности встал вопрос — оставаться ли на чужбине или возвращаться на Родину, под чьей бы властью она ни была.