Какой разговор с богом может быть у казака, привыкшего к вольной жизни, к дальним походам с опасностями на каждом шагу! Пускай уж беседуют сколько хотят настоящие монахи. Им нравится такая скучная жизнь: безделье от завтрака до обеда, от обеда до ужина... Только бы выйти Козыревскому из кельи, да спуститься на берег, да поднять над судном парус, а там - и трава не расти!

Но монахи смотрят за ним неусыпно и еще справляются с ядовитым участием:

- Как братец Игнатий почивал?..

- На этот счет не беспокойтесь, - отвечал им Козыревский. - Спал, как тюлень.

- А братец молился сегодня перед обедом?..

- Ровно сто поклонов. Ни больше, ни меньше. Что? Не верите?! Да чтоб я околел!

- Какие греховные речи ведет братец Игнатий! - сокрушенно вздыхали монахи. - Разве можно божиться? Ведь это грех!..

"Братец Игнатий" недобро хмурил брови и отходил в сторону или молчал. Все здесь надоело ему, его тянуло на свободу, туда, где жизнь, скитания, борьба...

Он выходил на моления, будто на работу, - отработал положенное и отдыхай. Быть может, и помирился бы он даже с этой скучищей, но что за отдых без табака?

Бесконечно долгими зимними ночами, когда лютая пурга хохотала и плакала за окном, Козыревский все думал свою думу о вольной волюшке, о бегстве из монастыря.

Иногда в келью неслышно входил настоятель, хитрый, каверзный старикашка со сладенькой улыбочкой и голоском. Он видел инока в одной и той же позе, неподвижно склоненного над книгой.

- Братец Игнатий беседует с богом? - то ли ласково, то ли с издевкой спрашивал настоятель. Тонкие синие губы его еле приметно усмехались.

Козыревский вздрагивал и вскакивал из-за стола:

- Так точно! - отвечал он четко. - Велено было беседовать...

Настоятель заглядывал в раскрытую страницу и скорбно вздыхал: