- А что же братец Игнатий все время девятую страницу читает? Вот уже два месяца минуло, а страница все время девятая, братец...

- А чтоб лучше запомнить, как он там, инок этот самый, наречется, уверенно говорил Козыревский, пытаясь изобразить смирение на лице.

- Грешен, братец Игнатий, очень грешен! Надобно больше тебе молиться, нудно и однотонно гнусавил старичок. - Триста земных поклонов сегодня, братец... не много ли?

- Да уж ладно, - равнодушно соглашался Козыревский. - Как-нибудь отмахаю и триста... Дела-то другого все равно нет.

Настоятель неслышно уходил из кельи, и Козыревский снова возвращался к своей думе. В эти долгие недели и месяцы одиночества вся прежняя, беспокойная, скитальческая жизнь как будто проходила перед его глазами...

... В 1701 году, когда Ивану Козыревскому едва исполнился двадцать один год, якутский воевода Траурнихт отправил его вместе с отцом на Камчатку. Воевода не спрашивал согласия. Он только небрежно кивнул старшему Козыревскому:

- Ты помнишь, как сюда попал?

- Мой отец был пленный поляк, - ответил Петр Козыревский.

- Твой отец воевал против русского царя Алексея Михайловича, - напомнил немец-воевода. - Ты стал казаком, и это большая честь. Теперь и ты, и твой сын должны показать, насколько достойны вы этой чести. На Камчатке непокорствуют племена. Ступайте туда с казаками и приведите их в подданство России...

В жестоком неравном бою с воинственным племенем олюторцев старший Козыревский был убит. Сын отнес его на высокий холм, снежной вершиной поднимавшийся над океаном, сам вырыл могилу и похоронил отца. Над замшелым камнем, положенным в изголовье, поклялся он сражаться, пока не сложат оружие непокорные племена.

Но не знал Козыревский, откуда грозила ему наибольшая беда... А беда все время была рядом, ходила с ним в далекие походы, делила корку хлеба, соль, порох и табак, притворялась верным другом. Был это Данила Анциферов, человек смелый, волевой и решительный. Даже казаки из его отряда, люди не особенно ценившие жизнь, называли Данилу "лихой головушкой" и "отпетым".