Но если рассматривать сказку не просто как сказку, а как апокриф, нестыковка исчезает сама собой: Джузеппе-Иосиф лишь отчим, а настоящий отец у Буратино не так прост – ему сына что из глины вылепить, что из дерева вырезать проблем не составит.

Кто же в таком случае исполняет роль Богородицы, Девы Марии? Ни одного подходящего женского персонажа в первых главах «Золотого ключика» нет – Карло и Джузеппе не то вдовцы, не то убежденные холостяки...

Ответ возможен лишь один: сосна. Итальянская сосна – в дальнейшем Толстой покажет, что сосны в Италии ох какие не простые, весьма отличаются от одноименных российских деревьев... И Буратино на протяжении всей сказки сохраняет свою дуалистичную, двойственную деревянно-человеческую природу: как человек, он страдает от холода и голода, но в то же время не тонет в воде и способен послужить топливом для очага. Аналогия с двойственной, бого-человеческой природой Иисуса очевидна...

Кощунство, говорите? Не мог Толстой вкладывать такой смысл в свою сказку, изображая Богородицу в виде сосны?

Мог. Доказательства последуют ниже, а покамест замечу одно: кто скажет, что Буратино был зачат порочно, пусть первым кинет в меня сосновое полено.

Можно березовое. Или ольховое.

Глава 2. О личности автора

Но прежде чем мы продолжим дальнейший разбор «Золотого ключика», – перейдем, как говорится, на личности.

Необходимо ответить на вопрос, относящийся к области этики. Способен ли был Алексей Николаевич Толстой на этакое литературное хулиганство: переложить Новый Завет в шутовской, балаганной интерпретации, отдав роль Иисуса деревянной проказливой кукле с длинным носом?

Для правильного ответа стоит вспомнить кое-что из предшествующей литературной биографии Толстого.