Уиллс разрешил мне поехать с ними, и я устроился на заднем сиденье его черного «форда-меркюри». Гранада сел за руль и включил сирену. У нас за спиной контрапунктом подвывала еще одна сирена. Мы не успели вылезти из нашего «мер-кюри», как сзади затормозила машина «Скорой помощи». Лавка Бродмена — в центре трущобного района — была втиснута между мексиканской закусочной, специализирующейся на тамале

— Он вот тут.

Уиллс и Гранада двинулись на голос. Они шли, как ходят полицейские — тяжелой походкой, в которой таится смутная угроза. Следом рысили санитары из машины «Скорой помощи», один высокий, другой низенький, легкие на ногу, как привидения, а я заключал процессию.

На кушетке сидел лысый мужчина в поблескивающей накладной шевелюре из крови. Его поддерживал худой загорелый человек в белом колпаке и переднике, точно повар за барьером кафетерия. Человек с окровавленной головой тяжело дышал: с хрипом втягивал воздух и со стоном отдувался. Его глаза под мохнатыми бровями, спутанными как ветки в вороньем гнезде, повернулись к нам, точно два яйца в красных прожилках. Он отодвинулся от человека, который его поддерживал, умудрился встать на ноги и сделать несколько неуверенных шажков, будто толстый огромный малыш, который учится ходить, упал на колени и, тихо постанывая, пополз от нас в чащобу мебели.

— Что с ним такое? — сказал Уиллс.

— А вы не видите? — Человек в белом колпаке был серым — то ли от виноватой жалости, то ли от глубоко скрытой внутренней паники. — Кто-то стукнул его по голове, и крепко стукнул.

— А кто стукнул, Мануэль? — спросил Гранада.

Мануэль пожал плечами. Осторожно пожал. Шея его была напряжена, голова неподвижна — большой накрахмаленный колпак казался бруском льда, который он старательно удерживал в равновесии.