…Пелагея Спиридоновна была у себя в кабинете. Когда я вошел, она говорила по телефону — резкий, пронзительный, властный голос. Я остановился в дверях и молча смотрел на нее. Она нахмурилась, как всегда при виде меня, и закончила разговор.

— Михаил Нестеров? Садись! — приказала она, указывая на стул.

Я сел, и некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Нисколько она не изменилась, наша заведующая: ни одной морщинки, ясный лоб человека, уверенного в своей правоте, выпуклые голубые, словно фарфоровые, глаза, бесцветные брови и ресницы, льняные волосы причесаны волосок к волоску и скручены на макушке жидким узлом. На ней синий костюм (до сих пор подкладывает вату на плечи, хотя так давно никто не носит), туфли на микропоре. И кабинет такой же, когда приводили меня к ней для выговора, только занавески обновили да повесили фотографию образцово-показательного детдома.

Даже теперь мне стало душно и захотелось выбить окно и распахнуть дверь — сквозняк устроить.

— Как это ты надумал навестить нас? — спросила она сухо.

— Какое вы имели право скрыть письмо моего отца? — спросил я каким-то не своим голосом.

Она смотрела на меня внимательно и строго, будто собиралась сделать выговор, однако на ее выдающихся скулах выступил неровный кирпичный румянец.

— И какое вы имели право ответить за меня? — И я повторил слова мастера: — Много вы на себя взяли!

— Может быть, много на себя взяла! — неожиданно согласилась она. — Я решила сказать все, когда тебе исполнится восемнадцать лет… Через два месяца бы сказала.