Дискуссия тем временем не утихала. Одни приводили аргументы в пользу своего казавшегося оппонентам избыточным оптимизма, другие указывали на возрастание силы подземных толчков и на присутствие в пепле по меньшей мере 50% свежего вулканического стекла. Я уже собирался задать вопрос: стоит ли делать выводы на основании анализов пепла, который нельзя рассмотреть иначе, как под микроскопом, когда куда проще нагнуться и посмотреть на тысячи обломков, выброшенных двумя извержениями, - ими же усеяна вся вершина! В этот самый момент я и увидел среди клубов пара в кратере ударившую в небо узкую прозрачную струю... Она вырвалась под аккомпанемент пронзительного, почти ультразвукового свиста. И то и другое было очень тревожным симптомом. Я подал сигнал к бегству.

Истекло уже одиннадцать минут с тех пор, как я взглянул на часы. Каждая из них тянулась нескончаемо долго. Объективно говоря, шансов на спасение не прибавилось, но неизбывная человеческая надежда, в которой и проявляется воля к жизни, вновь зашевелилась где-то в глубинах сознания. Иначе вряд ли бы я сказал себе с невесть откуда взявшимся облегчением: "Половина миновала!" То не было попыткой отвести злой рок. Просто я полагал, что это извержение должно быть аналогично двум предыдущим, а они продолжались по двадцать минут каждое.

Наблюдая за ходом процесса, я уже не сомневался, что это фреатическое извержение. Лава появиться не могла, так как расплав находился слишком глубоко, а значит, все последующие извержения нынешней фазы - через месяц, через год - должны быть схожи по типу и примерно такой же продолжительности: ведь их питает один и тот же горизонт грунтовых вод. Твердя себе, что на одиннадцатой минуте мы миновали "экватор", я безотчетно старался прибавить нам шансы на благополучный исход. Надежда на то, что огненный дождь прекратится через столько-то минут, парадоксальным образом уживалась во мне с трезвым осознанием того факта, что я вряд ли выберусь отсюда живым.