Зрелище приворожило меня тогда раз и навсегда, вулканология стала делом моей жизни, и следующую треть века я носился по свету от одного извержения к другому. Мне довелось побывать во множестве кратеров, наблюдать несчетное число взрывов и лавовых потоков, видеть растущие на глазах конусы и огненные озера, смотреть, как из ревущих жерл вырываются фонтаны магмы и струи раскаленных газов. И чем больше я наблюдал, тем больше убеждался в своенравности характера этого поразительного природного явления.

Годы занятий вулканологией научили меня трезво взвешивать степень риска, на который приходится идти ради добычи необходимых данных. Подобно тому как опытный альпинист может лучше оценить опасность, возникающую при восхождении, вулканолог со стажем скорее, чем новичок, разберется в ситуации, складывающейся при извержении. Тем не менее события подчас принимают такой оборот, что его не предусмотришь никаким опытом. Лишь случай помог мне раз пять выйти живым из-под огненного шквала. Так было на краю кратера Китуро в 1948 г., у западного колодца Стромболи в 1960 г., возле центрального жерла Этны в 1964 г. и снова на Этне, на ее северо-восточном склоне, годом позже. Но самое страшное испытание я пережил утром 30 августа 1976 г. на вершине вулкана Суфриер на острове Гваделупа.

В этот день мы провели больше тринадцати минут под самой яростной бомбардировкой из всех, что выпадали на мою долю. А их было немало - и вулканических, типа этой, и авиационных, когда наши позиции атаковали немецкие пикирующие бомбардировщики, и артиллерийских обстрелов, после одного из которых я на несколько недель угодил в лазарет... В моей теперь уже долгой жизни мне не раз доводилось, вжавшись в землю, часами дожидаться, когда перестанут сыпаться вулканические или авиационные бомбы. И все же ни один из этих эпизодов не показался мне таким бесконечным, как тринадцать минут на Суфриере. Потому что здесь в первый же миг я понял, что надежды нет никакой...