- Лежит? И не шевельнулся?

- И не шелохнулся! - прозвучал грубый ответный голос.

"Эх-хе-хе! Выходит, незримо сторожат. Ух, ты!" - тяжко вздохнул парень и упал духом. Противное томление охватило молодое и сильное тело, жаждавшее движений и работы. За окном в этот день хмурилось небо, собиралось ненастье. На ветке березки застыл в неподвижности нахохлившийся воробей. Радужные звонкие капельки на под" Песках люстры погасли. Хрусталь был мутен и холоден...

Тоска подбиралась к самому сердцу, хотелось провыть волком. К счастью, в горницу вошла стряпуха в опрятном синем сарафане. Еще издали она улыбнулась ему. Любуясь ее крепким, здоровым телом, парень спросил:

- А как звать тебя?

- Настасьей! - певуче ответила она, и на его душе заиграла музыка. Ныне кормежка сытнее... Хозяйского подбросила! - косясь на дверь, таинственно прошептала она.

- Настя!.. Настасья! - прошептал, в свою очередь, парень и опять потянул руку к ней.

- Не трожь! - перестала она улыбаться и сдвинула брови. - Не трожь! Терпи, потом порадую...

Голос ее, ласковый, материнский, бодрил его. Широко раскрыв глаза, он неподвижно лежал на спине, любовался румяным теплым лицом и горько жаловался:

- Такая ягодинка тут, а ты лежи, словно мощи!

Она зарделась, проворно собрала посуду и убежала из горницы...

Небо за окном нахмурилось. Заморосил дождь. По стеклу сбегали капли; нахохлившийся воробей исчез - улетел под крышу. А лукавый снова с большей силой стал шептать на ухо: "Ну, шевельнись чуток! Ну, шевельнись..."

"Да как же? - спросил он самого себя. - Обмишурюсь, поди! Ведь из незримой щелочки сторожат!"

Но бес соблазна не отставал, упрямо нашептывал: "Это почудилось. И никто не сторожит. И никого Прокофий Акинфиевич о сем не спрашивал!.."

Могучее тело без движений каменело, и омерзительней становилось на душе. Хорошо, что полил дождь. Под ненастье можно было вздремнуть...