В просторной тишине заневоленный богатырь медленно, внимательно оглядел обширную палату. Окрашенная в синий цвет, она казалась морем, по которому под косыми лучами солнца, как на золотых парусах, неслышно и плавно неслось его суденышко - ложе.

В первый день это казалось забавным. Веселили атлас одеяла, белизна простынь и наволочек. Брызги света, дробясь в хрустальных подвесках люстры, искрились всеми цветами радуги и казались звонкими вешними каплями, нависшими с подтаявшей кровли. Вот упадут, сверкнут и нежно прозвучат...

В полдень веселая разбитная молодка принесла лежебоке поесть. Пышным, горячим станом она склонилась над ним и стала кормить. В глазах ее плескался задорный, Вызывающий смех.

- Что ж ты будешь делать со своими деньжищами, ежели подобру-поздорову убредешь отсюда? - сгорая от Любопытства, спросила она.

Заглядывая в синие глаза женщины, он ласково шепнул ей:

- Женюсь! Ой, и до чего ты спела и хороша! Пойдешь за меня? - Он воровски протянул руку, намереваясь ущипнуть тугое тело.

- Брысь! - ударила она по руке и вся засияла счастьем. - Отчего ж не пойти! Пойду!

Красивая, разудалая, она сверкнула чистыми ровными зубами к, быстро собрав посуду, убежала в людскую...

"Сейчас бы только чуток пошевелиться, и все в порядке", - подумал он и опасливо оглядел стены и потолок.

Тревожная, неприятная мысль всколыхнула его: "А что, ежели в незримый глазок следят-поглядывают - не ворохнусь ли? Тогда..."

Дальнейшее ясно представилось ему: Демидовы не любят шутить, а если и шутят, то игра их больнее и мучительнее простой издевки.

А между тем лукавый комариный голосок нашептывал на ухо: "Ну, шевельнись чуток! Ну, шевельнись!.."

Преодолевая соблазн, он постарался уснуть и опять без тревог и сновидений проспал ночь. Ему послышалось, как где-то за дверью скрипучий голос хозяина, Прокофия Акинфиевича, спросил кого-то: