История и мораль

На мой взгляд, шок, который вызвала у российской общественности «концепция» учебника истории России 1900–1945 годов, как раз и объясняется резонансом от соединения брутального марксизма с брутальным патриотизмом. И марксизм, и наше позднее славянофильство в лице Константина Леонтьева являются противниками европейской христианской цивилизации, которую они называли «буржуазной», «торгашеской». Тяга, отрывающая авторов «концепции» от нормальной человеческой морали, оказалась в данном случае запредельной. Согласен с Юлией Кантор (Юлия Кантор, "Колючая проволока от самих себя", 07.10.2008, http://www.vremya.ru/2008/185/13/214243.html), что фраза «террор был поставлен на службу задачам индустриального развития» звучит как перевод немецких текстов 30-х годов.

И здесь встает самый важный вопрос. Почему подобного рода тексты, очень напоминающие цитаты из «Краткого курса ВКП (б)» Сталина, приправленные рассуждениями Данилевского и Леонтьева о несовместимости российских базовых ценностей с европейскими, стали появляться именно сегодня, спустя более чем полвека после разоблачения Хрущевым на ХХ съезде КПСС так называемого «культа личности Сталина» и спустя без малого двадцать лет после самоубийства КПСС? Не могу не сказать, что и в 60-е, и в 70-е, не говоря уже о 80-х, даже самый закоренелый сталинист не решился бы оправдывать репрессии как «средство укрепления трудовой и исполнительской дисциплины». Что-то со всеми нами и со страной происходит, если подобные взгляды стали новым словом нашей исторической науки. Сама по себе возможность полного вытеснения морального подхода к историческим деятелям «функциональным» или «социологическим» говорит о слабости нашего нравственного сознания. Во времена революции нравственное сознание подавлялось идейным фанатизмом, жаждой мести, расправы. А что стоит за нынешним нравственным кризисом?

Понятно, что сталинист — это особый склад души. На мой взгляд даже — это человек без души.