появляется чувак, который не заикается и не шепелявит, и при этом ещё учит всех жизни, тут же со всех концов света сбегается братва, все дружно скидываются по рублю на магнитофон, а потом ещё месяца полтора расшифровывают тексты, в результате чего на скорую руку сколоченное издательство с мудрёным названием на санскрите выпускает через год тоненький сборник лекций в мягкой обложке поносного цвета, который никто читать не будет никогда и ни за какие деньги. Однако из общего правила бывают и весьма примечательные исключения. На этих редких исключениях и строится новейшая история неофициальной философии.

Многие наивно полагают, что философия – это объяснение мира, и чем более успешен философ в этом объяснении, чем стройней его картина мира, тем он круче своих предшественников и современников, причем, так полагают даже сами философы. К примеру, Гегель считал, что создал систему, которая объясняет все. Шопенгауэр, у которого при одном только упоминании слова «Гегель» начинала дёргаться щека, считал аналогично. До какого-то момента философия существовала в виде спорта – боя без правил за обладание истиной, под которой подразумевалось наиболее объективное отражение фактов. Но тут пришел Ницше и небрежно бросил: «А ведь как раз фактов-то и нет – есть только интерпретации!», чем и положил конец долгим и изнурительным поискам истины. Ницше был последней, закатной звездой на небосклоне официальной философии, после него там уже не было фигур такого масштаба, началась эпоха скучнейшего декаданса. Каюк пришел официальной философии, но сама философия при этом никуда не делась – она просто ушла в брутальную эзотерику. В это же самое время загнулось и оперное искусство, а музыка, отряхнув прах со своих ног, преспокойно перекочевала в варьете. При этом оперы и кафедры философии в университетах никуда тоже не делись, но музыкой и философией там заниматься перестали, ограничившись музицированием и словоблудием соответственно.

А эстафету реальной философии приняли Гурджиев и Кришнамурти.