Когда все стихло, я снова посмотрела в щелку. Юноша, собравши последние силы, приподнялся на руках и громко, чтобы, видно, его услышали арестованные в соседних камерах, сказал: «Прощайте, товарищи! Я умираю за Родину. Отомстите за меня…»

Конвоиры схватили его, выволокли во двор и швырнули в канаву, которая проходила за бараком.

В полдень послышались крики из другой камеры, слева. Сквозь щель я увидела, что допрашивали старушку лет восьмидесяти. Немец на ломаном русском языке говорил:

— Осталось 15 минут. Будешь отвечать?

Старушка молчала. И снова:

— Осталось 10 минут. Будешь отвечать?

Молчание.

— Осталось 5 минут…

И наконец:

— Осталась одна секунда. Будешь отвечать? — И в тот же миг с бешенством: — Взять ее!

Тут началось такое, что и не расскажешь. Старушке отрезали уши, выкололи глаза… Видеть этого я не могла, только слышала стоны. Мертвую, ее бросили в канаву, где уже лежал незнакомый парень.

Продержав два дня, нас выпустили. Мы не поверили своим ушам — ждем смерти, а тут приходят и говорят: «Можете отправляться домой». Несколько секунд мы стояли в оцепенении. Только после того, как нам велели «очистить камеру», мама торопливо вышла, а я за нею следом.

Придя в отряд, мы направились к командиру. Мама обо всем рассказала ему и на чем свет стоит принялась бранить предателя Сазонова. Командир отряда перебил ее:

— Напрасно ты его так…

— Почему это напрасно? — возмутилась мама.

— Ваше счастье, что там был Сазонов.

— Что вы такое говорите?!

Командир спокойно объявил:

— Сазонов не предатель. Он подпольщик, и своим освобождением вы обязаны ему.

Мы все поняли. Мама виновато сказала:

— А я так кляла его…

— Ну что ж, ничего с ним от этого не станется, — сказал командир.

В отряде мы узнали и о той старушке, которую замучили фашисты. Это была мать командира партизанской бригады (фамилии его я не помню). Одевшись нищенкой, она пошла в Руденск, чтобы собрать нужные сведения о немецком гарнизоне. Один предатель узнал ее и донес в полицию. Ее схватили…