В центре внимания всех присутствовавших был Синтаро Сатомура. Его настроение мне уловить не удалось, как я ни старался. Он был приблизительно одного с Харуё возраста, полноватый, светлокожий, коротко стриженный, но обросший щетиной, в сильно поношенной одежде. Короче говоря, в полном соответствии с отзывом Мияко, – типичный отставной военный. Он сидел насупившись, ни на кого не глядя, невозмутимо скрестив руки на груди.

Рядом с Синтаро расположилась моя двоюродная сестра Норико. Я не слишком пристально разглядывал ее, но сразу отметил ее непривлекательность. Мне почему-то пришло в голову, что, будь она красива, я бы чувствовал сострадание к ней, даже вину за злодеяния отца. Но увы, красавицей она не была, и вместо сострадания и вины я ощутил некое успокоение.

Она с жадным любопытством рассматривала всех собравшихся. Внешне мы с ней были очень похожи, только лоб у нее был высоким и щеки впалые. Вообще же она выглядела не столько юной, сколько, я бы сказал, недозревшей, – по-видимому, следствие того, что родилась она недоношенной. Она недоуменно переводила взгляд с одного на другого, пока не уставилась на меня с какой-то пытливостью. Хотя нет, то была, конечно, не пытливость, а наивный интерес к незнакомому человеку.

Приступ кашля у брата никак не проходил, дыхание становилось все более тяжелым, атмосфера в комнате все более гнетущей, но присутствовавшие по-прежнему даже не пытались помочь ему.

Неожиданно Куя замахал руками и с трудом произнес:

– Тупицы! Вы все тупицы! Мне так тяжело, хоть бы кто-нибудь из вас, хоть как-то… Идиоты! – Он опять зашелся кашлем, на висках заблестел пот. – Лекарство! Дайте лекарство! Ну! Кто-нибудь!!

Бабушки переглянулись. Одна из них подошла к изголовью, открыла стоявшую рядом шкатулку и достала завернутый в бумагу порошок. Вторая бабушка поднесла воды, чтобы запить лекарство.