Севастополь... Как много значило для Егора это звучное, таинственно-прекрасное греческое слово. Сколько раз он мысленно переносился на его просторные солнечные улицы! Графская пристань, примбуль, четвёртый бастион... Казалось, нет такой достопримечательности, о которой он бы не знал. Тем не менее, с младенческой поры почти ничего не запомнилось. Мал он ещё был, когда мать на руках уносила его из пылавшего города. Война безжалостным почерком расписалась в Егоровой судьбе, трех лет отроду оставив круглым сиротой. Но сколько помнил себя, он неизменно стремился в город своего детства, будто все эти годы отец и мать терпеливо ждали там его возвращения.

Грозно рыкнув, распахнулась тяжелая резная дверь. По неторопливым, шаркающим шагам можно было догадаться, что в кубрик вошел старшина роты мичман Иван Порфирьевич Пискарёв. Егор сделал вид, что ещё не проснулся.

- Воспитанник Непрядов, - раздался утробный, хриплый голос мичмана. Вам что, вторую побудку прикажете играть? По-одъём!

Егор чуть приоткрыл подбитый глаз. Пискарёв стоял около койки, слегка покачиваясь на крепких ногах. Дородный, с гладко выбритой головой и по-шотландски округлой, сивой бородой он напоминал старого шкипера, списанного по выслуге лет на берег с клиппера:

- Товарищ мичман, так ведь последний день, - отозвался Егор, нехотя поднимаясь.

- Распорядок есть распорядок, - отрезал мичман. - И нарушать его никому не дозволено. А то у меня быстро: тряпку в руки и - на трап...

Заметив на лице Егора синяк, Иван Порфирьевич сочувственно покачал головой.

- Какой тебе, бедолага, фингал засветили, - и поинтересовался: - Не зудит?

Егор лишь небрежно хмыкнул, напяливая тельняшку.

Подождав, пока Непрядов полностью оденется, мичман не мог отказать себе в удовольствии лично проверить выправку: пристально оглядел со всех сторон и не нашёл повода к чему бы придраться.