При обследовании закрытой приказом уездного ревкома церкви Сорокин увидел, как из ее подвала красноармеец-повар выносил какие-то черные доски и сваливал у походной кухни. Сорокин взял одну такую доску и обомлел: по ней бежали ровные строчки букв. Он вырвал из рук повара вторую доску, которую тот уже запихивал в топку, и постарался разъяснить ему, что он жжет. "Поповский дурман, - ответил повар без тени сомнения. - Мне приказали спалить это". - "Кто приказал?" - "Во-он тот начальник из уезда", - указал повар на смуглого худого парня в очках. Сорокин набросился на парня: "Это же старинные печатные доски, как вы могли отдать приказ жечь их?!" - "Ну и что, - ответил тот, - а вы посмотрите, что на них. Текст "Апостола". Нужен он народу?" Повар, которого такое сухое топливо очень соблазняло, принялся запихивать в топку очередную доску. А когда Сорокин вырвал у него и эту, он схватил с повозки карабин, лязгнул затвором: "Ах ты, контра недорезанная, поповская! Чего из рук рвешь! Мне обед варить надо!" На счастье, случился поблизости комиссар, и все уладилось.

Вот и сейчас, когда Сорокин услыхал от фельдшерицы об уполномоченном из уезда, у него защемило сердце. Разрушать церковь, которой без малого четыреста лет? Нет, он не даст этого сделать, постарается не дать, как-никак мандат у него авторитетный.

В начале улицы они повстречали мужчину в матросском бушлате и в тельняшке, без шапки. Тот шел неторопливо, уверенно, немного враскачку, как ходят по палубе корабля во время болтанки.

- Булыга, председатель, - сказала фельдшерица, и лицо ее засветилось, как и тогда, когда она первый раз назвала его фамилию.

Сорокин поздоровался с Булыгой, сказал, что прибыл по командировке, попросил помочь с ночлегом и столом. Достал из кармана мандат.

- Лады, - пробасил Булыга, но мандат читать не стал. - Верю, что командированный. - Говорил с Сорокиным, а сам веселым глазом поглядывал на фельдшерицу. Та ему тоже улыбалась, и, насколько понял Сорокин, в этот момент им обоим было не до него.