– Насчет своего мужа…

– Да, — сказала она. — Был бы у меня под рукой револьвер, любое оружие… да, я бы его убила.

– Но на трезвую голову…

– На трезвую голову — не знаю… Не думаю… Как только я начинаю размышлять, мне становится его жалко.

Вот он, вечный его страх, от которого бешено колотится сердце. Голос Лепра звучал глухо, когда он спросил:

– Ты уверена, что эта жалость… что эта жалость — не любовь, остатки любви?

Про себя он заклинал ее: «Боже, только не говори „да“, может, это еще любовь», — тем не менее упорствовал с подчеркнутым благодушием:

– Знаешь, по-моему, это было бы вполне естественно. Я же не животное.

Она высвободилась из его объятий и снова взглянула на море. В фарватере медленно двигалось нефтяное судно. В эти сумрачные серые часы вода излучала свет, словно снежная равнина.

– Нет, — произнесла она. — Я его ненавижу. Я восхищаюсь его талантом, силой, умом. Он создал меня. Но я его ненавижу.

Лепра не отставал:

– Может, он заставляет тебя страдать, потому что ты сама его довела?

– Я? Смотрите пожалуйста! Я всегда готова была все ему простить. Если бы он сказал: «Меня соблазнили, я не выдержал», я бы любила его по-прежнему. Так ведь нет же! Ему мало того, что он у нас гений. Ему еще понадобилось доказать себе, что у него есть сердце. Так что, получается, я во всем виновата. Я, видишь ли, его не понимала. Я была надменной, властной… Подлый лжец!

Лепра, непонятно почему, почувствовал себя неловко от этих упреков. Еще немного, и ему захочется защитить ее мужа.

– Но, однако… — начал он.

– На надо, — прервала она. — Иди ко мне. Поцелуй меня, Жан.

Поцелуй также причинил ему боль. Склонившись над ее волшебным, источающим свежесть ртом, Лепра вообразил, сколько же губ, языков, зубов уже трепетали от этого нежного соприкосновения. Он сам дрожал, как лист на ветру. Он чувствовал себя деревом. Кровь шумела и волновалась, как листва. Под веками вращалось солнце. А где-то, в потайном уголке его сознания, чей-то голос твердил: тело вечно обновляется. У тела нет памяти. Тело невинно… тело… тело…