Шафт поискал на лице Персона глаза, но не нашел: так глубоко они были запрятаны в складках жира. Его бритый бычий черен блестел, массивные челюсти вокруг полного рта устрашающе шевелились, пережевывая жвачку. Нокс Персон самой природой был создан для преодоления непреодолимых преград.

– Жаль, что мы не встретились раньше, – сказал Персон. – Понимаю, вас это разозлило. Это была ошибка. Моя.

– Есть много незнакомых людей, которые меня бесят.

– И вы так взбесились, что не сможете со мной работать?

– Если вы платите, как всякий другой клиент, то почему бы и нет?

– Я плачу.

– Ладно. Чего вам надо?

Шафту все никак не удавалось отыскать его глаза. Один раз они проблеснули у переносицы под тяжелыми надбровными дугами, за которыми начинался голый череп, и тут же погасли в черноте лица.

Рассматривая фигуру сидевшего напротив человека, Шафт чувствовал, как остывает его гнев. Что толку злиться? Самая дикая ярость не могла бы поколебать эту слоновью тушу.

– Чего мне надо? Мне нужна моя девочка.

И Шафт понял, почему на черном лице Персона не видно глаз: его веки были плотно сжаты. Он силился удержать слезы, которые при последних словах все равно выступили и заструились у него по щекам. Шафта охватило чувство, что сейчас в его убогой конторе свершается историческое событие. Нокс Персон, который, несмотря на неисчислимые тычки и оплеухи, выпадавшие ему за годы бандитской карьеры, всегда пер вперед как танк, чья толстая шкура не ведала боли, – плакал!

Шафт был поражен:

– Мистер Персон...

Досадливо отмахнувшись от его слов, Персон полез черной лапой куда-то в складки черного костюма и вытащил хрустящий белый платок величиной с простыню. Он вытер слезы, засунул платок обратно и достал из нагрудного кармана длинную зеленую сигару. Ритуал раскуривания сигары всегда завораживал Шафта.