Персон снял целлофан и ленточку с надписью "Havana Upmann" – марка сигар, популярных еще до Кастро и ставших впоследствии очень редкими и дорогими. Персон, конечно, не стал откусывать кончик и, к удовольствию Шафта, извлек из нагрудного кармана маленькие золотые ножнички. Шафт даже испытал внезапное желание наклониться и дать ему огонька, но Персон не нуждался в этом. У него были свои спички. Он закурил, положил обертку и отрезанный кончик в пепельницу, а тем временем над его блестящей лысой головой поднимался канцерогенный нимб.

– Вы еще молоды, мистер Шафт, – сказал Персон, – но понимаете, что вам следует забыть о том, что вы видели.

Шафт кивнул. Он никогда этого не забудет.

– Вы ведь знаете, кто я такой. Возможно, вы знаете и мою девочку.

Шафт задумался. Андероцци говорил, что у Персона была жена, которой он звонил из туалета, но о девочках он ничего не говорил. Какая-нибудь его любовница-стриптизерша? А что? Старый хрыч вовсе не такой старый.

– Нет, не знаю.

– Может, вы просто не знаете, что она моя. Она это не афиширует. По большей части пользуется фамилией своей матери. Ее зовут Беатрис Томас.

Шафту это имя ничего не говорило. Он уже собирался записать его в ежедневник, лежавший на столе, но вовремя спохватился. С такими людьми, как Персон, опасно вести записи. Вместо этого он принялся грызть колпачок ручки.

– Я не вполне вас понимаю. Это ваша подруга?

В ответе Персона смешались гордость и тревога:

– Беатрис – моя дочь. Пусть ей это и не по нраву, она все равно моя.

Ей было девятнадцать лет. По словам Персона, она была красавицей. Так, во всяком случае, ему передали. Она очень быстро повзрослела. Стремительно. Он помнил ее совсем крошкой, она умещалась у него на ладони. И вот однажды, когда он укачивал ее, ворвались копы и поволокли его в тюрьму. Он вернулся через пять лет. Она превратилась в своевольную маленькую красотку. Мать отправила ее в церковную школу под именем Беатрис Томас.