Не разрешив этой проблемы, Богомолов позвал Матрену Савельевну и как это не хотелось ему! - сказал:

- Попробуйте, нянюшка, достать бутылку пива и пачку папирос.

Он уже целый месяц не курил и не пил пива - а курил обычно много и пиво очень любил, - ибо не было денег, и дома все жили впроголодь. И, попросив пива и папирос у Матрены Савельевны, которой он сказал: "Попробуйте, нянюшка, достать...", он ждал каких-то возражений с ее стороны, жалоб на безденежье, но вместо всего этого ему в ответ робко и покорно раздалось:

- Хорошо, барин.

Это почему-то вывело его из себя, и он сказал:

- У вас же нет денег, нянюшка. Как же вы говорите: "Хорошо, барин"? Как же "хорошо", когда нет денег? Кто поверит вам, кто в долг даст?

Матрена Савельевна стояла молчаливая и смущенная, не зная, что ответить. И правда, у нее не было ни одного миллиона, на который можно купить бутылку пива и пачку папирос. Ее смущение еще более возрастало от обиды, от того тона, каким сегодня с ней разговаривал "ее Павел".

Она думала, что, наверное, с ним случилось что-нибудь очень неприятное, наверное, что-то плохое ему сделал этот невысокий, коренастый мужчина, приехавший за ним утром на машине, - и хотела обо всем этом расспросить его, сказать что-то ласковое, материнское и колебалась, думала, мучительно потирая худенькие руки, наперед зная, что никогда в жизни не решится на этот разговор.

Богомолов приподнял крышку сундука, достал из вороха чертежей и всяких бумаг шкатулку из слоновой кости, развязал платок, в котором хранились последние драгоценности, сбереженные им на черный день; остальное все уже давно было продано. В платке лежали бриллиантовые серьги и медальон, оставшиеся от жены, и золотая десятка, его последняя десятка. Он потрогал ее, точно боясь, что ее могли подменить простой монетой, и, убедившись, что это та самая десятка, прижал ее мизинцем к ладони, ловко скрутив в платок серьги и медальон, предназначенные Лиде на память о матери.