Фары выхватили из мрака нефтяную лужу, брошенные посреди поля трубы, части бурового оборудования, и начались бугры, рытвины, бесконечные повороты, пока не выехали на границу с "новой площадью". Здесь дорога была ровнее. На горке гудела кочегарка, виднелись силуэты масленщиков, и отсвет от топок падал вниз, освещая низенькие стародавние буровые вышки. Промыслы тянулись один за другим - "Зубалов и компания", "Товарищество братьев Нобель", "Каспийско-Черноморское общество", "Общество Маилов и Таиров", "Русское нефтяное общество", "Манташев и компания"... Но ни в одном из них, кроме Зубаловского, не проводилось бурение, не добывалась нефть. Все вокруг было мертво. Оборудование расхищено и разрушено за год хозяйничания мусавата и интервентов, нефтяные скважины затоплены хозяевами перед самым вступлением советских войск в Баку.

Ехали молча.

Каждая поездка по этому промысловому кладбищу оставляла у Кирова гнетущее впечатление: не мог он смириться с таким злодеянием против молодой Советской республики.

Откинувшись на сиденье, он нетерпеливо расстегнул ворот рубахи.

- Душно!

- Завтра, наверное, будет норд, - сказал Алекпер-заде.

Вдали на дороге показался человек. Тигран засигналил в рожок. Человек продолжал стоять посреди дороги. Подъехав ближе, Тигран затормозил, высунулся из машины, крикнул по-азербайджански:

- Что там случилось?

Неизвестный, приближаясь, что-то стал объяснять.

- Что там такое? - спросил Киров.

- Что-то непонятное, Сергей Мироныч. Я думал, он в город просит подвезти, а он нет... с вами хочет поговорить.

К машине подошел рослый азербайджанец - в папахе, в брезентовом плаще, какие обычно носят тартальщики. В руке он держал фонарь "летучая мышь".

- Ты не думай, йолдаш Киров, - сказал он, - что я не был на собрании. Я был, но ушел раньше времени, чтобы успеть тебя здесь встретить.