- Это Карл Гюнтер... Ты, должно быть, знаешь его. Он сын твоего Гюнтера. Немного поэт... Немного артист... Весною мы вместе снимались в "Байгуше", и с тех пор при встречах он всегда кланяется мне. Странный он такой...

- Странный?.. И что он делал в парадной?

- Он что-то покупал у старухи. Что-то очень ценное.

- Поэт! Артист! Снимается в паршивеньком фильме, что-то покупает у старухи в парадной, среди всякого жулья. Омерзительно! Это его вирши ты читала мне тогда в газете?

- Его, папа.

- Бездарные стихи!

- Ну, не сердись. Я больше никогда не буду с ним здороваться.

Они повернули на Приморский бульвар и прежней дорогой направились домой...

С только что причалившего парохода по бульвару шли пассажиры, взвалив на себя сундуки, корзины, узлы, чайники, прокопченные солдатские котелки: это были беженцы из голодавшего Поволжья.

У Девичьей башни Павел Николаевич и Лида поравнялись с толпой мужиков, которые шли с тяжелой ношей, изнывали от непривычной бакинской жары, но с любопытством глазели на незнакомый город. Впереди в сильно помятой шинели шел бородач, глядя себе под ноги, обливаясь потом под тяжестью корзины.

Мужики, глядя на Девичью башню, шли и покачивали головами: "Ай да махина!"

- Батя, что за башня? - спросил у бородача парень в оранжевой рубахе, с зеленым фанерным чемоданом за плечом, и пошел рядом с ним.

- Леший тебе батя, а башня - Девичья.

- Сколько камня нагорожено! - вздохнул парень, высокий, плечистый, рыжеволосый.

- А ведь умно и крепко нагорожено. Тысячу лет стоит, и хоть бы что! прогудел бородач.

- Стоит! - протянул парень.

- И среди моря вечно стояла.

Из толпы мужиков вышел другой парень, в такой же оранжевой рубахе, с таким же зеленым чемоданом, пошел по другую сторону от бородача.

- А почему она Девичья, башня-то?

- Долгая сказка, - отмахнулся бородач.