Августина панически боялась поступить на завод или в учреждение и решила устроиться приходящей домработницей к одному престарелому писателю.

Подозревая, что и писателя она боялась, я уговаривала ее пока не работать, а чему-нибудь поучиться, например шить или художественной вышивке (она любила вышивать в свободное время). Пока я оставляла ей дядины пятьсот рублей, затем буду присылать треть своей зарплаты. Но Августина боялась и одиночества.

- За работой время быстрее пройдет до твоего приезда. Да и писателя жалко. Совсем один, больной, старый, а работает день и ночь... Уход за ним надобен. А уж вежливый такой... Все так ласково: "Августина Капитоновна, будьте добры", "пожалуйста, благодарю вас"... Боюсь я грубости, слова бранного больше всего на свете... Ты хоть часто будешь мне писать?

- Через день,- пообещала я.

Августина опять заплакала, и я, чтоб ее отвлечь, напомнила, что сейчас придет Сережа.

Августина засуетилась, заставила меня надеть мое лучшее платье шелковое зеленое, без рукавов.

- У тебя в нем глаза совсем зеленые,- сказала она и, вздохнув, добавила: - Ну чтоб тебе выйти замуж за Сережу!

- Кстати, Августина, если встретишь хорошего человека, выходи за него замуж,- посоветовала и я ей.

Она укоризненно покачала головой:

- Не ожидала от тебя. После твоего отца и смотреть мне ни на кого не хочется.

- Отца не вернешь... А ведь ты еще молода.

- Тридцать девять лет мне, Марфенька. Разве это молодость?

- Конечно! Ты бы постриглась помоднее...

- Еще чего!

За мной зашел Сережа, и мы отправились к нему домой.

Сереже двадцать два года, а выглядит самое большее на девятнадцать. Высокий, худой, бледный, черные глаза смотрят настороженно. Я гораздо крепче его - наверно, закалилась на физической работе. Я знаю, что он очень добрый, но, если принял решение, переубедить его невозможно. Жаль, что он внушил себе, что любит меня: ни к чему это ему. Хорошо, что я уезжаю так далеко!