- Всем в хвост! - подает команду Сорокин. В этот момент машина резко подпрыгнула на высоком наддуве, развернулась почти под шестьдесят градусов и с креном, замедляя скорость, поползла боком. И... остановилась.

Секундная шоковая тишина. Молча, испытующе смотрим друг на друга. В глазах больше вины, чем торжества удачи.

- Посадочка, - неестественно смеясь, говорит Мальков, - да еще под руководством инструктора!

Сбрасываем привязные ремни, выскакиваем из машины и осматриваем шасси. Все в порядке, лыжи целы. Не сговариваясь, идем к ледяной стене - Мальков, Сорокин и я.

Беру пригоршню снега. От холода ломит зубы. Горько-соленый вкус наполняет рот. Мальков ломает сигарету:

- Что же нас спасло? Последний наддув?

- И наддув. И засоленность снега. Но прежде всего - мастерство пилотов.

Тяжело дыша, подбегают потерпевшие. Крепкие рукопожатия, объятия, отрывистые слова.

- Братцы, товарищи, как же вы нас напугали, когда развернуло машину! Издали казалось, вы врезаетесь в торосы...

- Ну, ну, успокойтесь. Как вы-то сами?

- Да ничего, нормально.

С пятнами ожогов на небритых лицах, рядом они совсем не выглядели такими беспомощными, как казалось нам сверху.

- А где Каминский, что с ним?

- Все в порядке. Не спал более двух суток, а когда улетел Черевичный, свалился. Спит в хижине.

Хижину находим по канистре цвета хаки. Вползаем в открытый лаз сооружения из глыб льда, снега и обгорелых остатков хвоста самолета. В густых голубых сумерках вскоре разглядели Каминского. Он лежит в спальном мешке.

- Михаил, здравствуй, дорогой! - говорит Мальков.

- Как вы сюда попали? - Каминский садится и недоуменно смотрит на нас.

- Да вот, сели... за вами пришли.

- Сели? Как сели? - Он быстро выпрыгивает из спального мешка. - И ваш самолет цел?

- Все нормально. Пока мы сюда шли, Сорокин уже вывел его на старт.