Когда дамы начали подниматься из-за стола, мисс Мелхьюиш потребовала от меня новых заверений в готовности хранить тайну и покинула меня, как мне показалось, испытывая некоторые угрызения совести за свою болтливость, но в значительно большей мере удовлетворенная тем, что, несомненно, сумела придать себе вес в моих глазах. Подобное заявление, вполне возможно, воспримется как проявление излишнего самомнения с моей стороны, но разве не любая беседа порождается одним и тем же желанием — стремлением потрясти своего слушателя. А у мисс Мелхьюиш стремление потрясать во что бы то ни стало являлось отличительной чертой характера. Да, она и в самом деле умела потрясти.

Избавлю вас от описания своих переживаний в течение последующих двух часов. Я изо всех сил старался перекинуться словечком с Раффлсом без свидетелей, но мне никак не удавалось остаться с ним наедине. В столовой он подсел к Кроули, и они дымили, прикурив свои сигареты от одной спички. Причем их головы были постоянно наклонены друг к другу. В гостиной же я был вынужден подвергнуть себя настоящей пытке, выслушивая весь тот бесконечный, несусветный вздор, что А. Дж. Раффлс нес в слуховую трубку леди Мелроуз, с которой он был знаком накоротке еще по Лондону. И, наконец, в бильярдной комнате, пока он играл нескончаемо длинную партию, я должен был сидеть поодаль и просто выходить из себя в компании очень серьезного шотландца, который прибыл сюда уже после ужина и который не говорил ни о чем, кроме как о последних технических усовершенствованиях в области мгновенной фотографии. Он приехал не для того, чтобы принимать участие в матчах (как он мне сам сказал), а с целью отснять для лорда Амерстета серию таких крикетных снимков, каких никто и никогда еще не делал. Правда, мне так и не удалось выяснить, о чем шла речь — об истории любительской или профессиональной фотографии. Помню, однако, что, пытаясь отвлечься от своих мыслей, я время от времени начинал внимательно вслушиваться в слова этого зануды.