Вы могли бы нас видеть, но ничего бы не услышали, так как Раффлс в качестве отбивающего умудрился не набрать ни одного очка и был необычайно расстроен — даже для игрока, столь мало интересующегося игрой. Мое присутствие он молча терпел, но с другими вел себя на грани грубости — если вдруг кто-либо интересовался, как же это случилось, или осмеливался выразить ему свои соболезнования. Он так и сидел, надвинув на глаза соломенную шляпу, с сигаретой во рту. При всякой попытке подступиться к нему его губы предупредительно кривились в недовольной гримасе. Поэтому я был немало удивлен, когда чрезвычайно элегантный молодой человек запросто подошел к нам и уселся прямо между нами. Несмотря на подобную вольность, он был принят весьма вежливо. Этого юноши я не знал, а Раффлс представить нас друг другу не догадался. Однако по их разговору вскоре стало понятно, что они и сами-то знакомы отнюдь не близко, поэтому непринужденность поведения юноши еще больше удивила меня. Мистификация достигла своего апогея тогда, когда юноша объявил Раффлсу, что отец хотел бы его видеть, и когда приглашение этого отца было тотчас же принято.

— Он сейчас в дамской ложе. Не могли бы вы сразу пройти туда?

— С удовольствием, — ответил Раффлс. — Попридержи-ка мое место, Кролик.

Они ушли.

— Это был молодой Кроули, — произнес кто-то из сидевших позади меня. — В прошлом году играл одиннадцатым номером в студенческой команде.

— Да, сэр, я помню, самый слабый игрок.

— Тем не менее в крикете он разбирается, и перспективен. Должен получить титул после достижения двадцатилетия. Отец постарался. Поро-о-да! О-о, превосходно, сэр! Какая игра!

На меня же все происходящее на поле наводило тоску. Я пришел посмотреть лишь на игру А. Дж. Раффлса. Дожидаясь его возвращения, я начал вскоре грустить, пока наконец не увидел, что он жестом руки подзывает меня в сектор, расположенный справа от перегородки.