- Мамочка, честное слово, не стоит так волноваться! В крайнем случае переведут куда-нибудь... И еще лучше! На пари - золотая медаль!

- Не переведут, а исключат.

- Однако Раевского не исключили.

- У Раевского отец - директор банка.

- Тем более! Неудобно же его оставить, а меня исключить.

Полная дама сняла пенсне, и я увидела, что ее близорукие глаза были полны слез.

- Да что говорить, - сказала она и безнадежно махнула рукой. - Никогда я не думала, сколько будет горя с тобой. И так бьешься как рыба об лед, только и думаешь, как бы вытянуть вас, а ты...

Она хотела уйти, но гимназист обнял ее, даже не обнял, а обхватил сверху, потому что оказалось, что она ему едва по плечо.

- Конечно, плохой, что же делать? - с нежностью сказал он. - Но ведь я же слово дал, вы об этом забыли? Если Таня поправится...

Я смотрела на него через щелки век, но, когда он сказал "Таня", поскорее снова закрыла глаза.

Они еще спорили, но я больше не слушала их. Мне стало так страшно, что я не поправлюсь, что я даже сжала колени и положила ладони на грудь. Нужно было сделать что-нибудь - встать или крикнуть.

- Мамочка!

Полная дама вздрогнула и бросилась ко мне.

- Очнулась? Таня, милая! Очнулась?

- Очнулась? - дрожащим голосом спросил гимназист.

Он выбежал, и из комнаты в комнату стало передаваться: "Очнулась, очнулась!" Сперва переспросил высокий мальчишеский голос, потом старческий кажется, тот самый, который только что бормотал за стеной. Залаяла собака, захлопали двери, и старик в длинном сюртуке, в измятых штанах, засунутых в огромные боты, вошел и, опираясь на две палки, остановился в дверях.