Может, и райская эта погода наполняла сердце пана Кмицица таким весельем, потому что лицо его светлело все больше и больше. Наконец он отпил еще глоток меда и сказал жене:

- Оленька, поди сюда! Я тебе что-то скажу.

- Лишь бы не то, что мне и слушать неохота.

- Богом клянусь, нет! Дай скажу на ушко.

Сказав это, он обнял жену одной рукой, коснувшись усами ее белого лица, и прошептал:

- Коли сын родится, Михалом назовем.

Она чуть потупилась, зардевшись от смущения, и в свою очередь шепнула:

- Но ведь ты же на Гераклиуша согласился.

- Видишь ли, в честь Володыёвского...

- Неужто не в память деда?

- Моего благодетеля... Гм! И верно... Но второй-то уж будет Михал! Непременно!

Тут Оленька встала и хотела было высвободиться из объятий пана Анджея, но он еще сильнее прижал ее к груди и стал целовать ей глаза, губы, повторяя при этом:

- Ах ты, моя рыбка, любушка моя, радость ненаглядная!

Дальнейшую их беседу прервал дворовый, который бежал издалека прямо к сторожке Кмицица.

- Что скажешь? - спросил пан Кмициц, отпуская жену.

- Пан Харламп приехали и изволят в доме дожидаться, - отвечал слуга.

- А вот и он сам! - воскликнул Кмициц, увидев почтенного мужа, приближавшегося к беседке. - О боже, как у него усы поседели! Здравствуй, старый друг и товарищ, здравствуй, брат!

Сказав это, он выскочил из беседки и с распростертыми объятиями бросился навстречу пану Харлампу.

Но пан Харламп сперва склонился в низком поклоне перед Оленькой, которую в давние времена нередко видывал в Кейданах, при дворе виленского князя воеводы, приложился своими пышными усами к ее ручке и только после этого обнял Кмицица и, припав к его плечу, зарыдал.