На этом пятачке много народу. Очень много, человек около ста. Во всем третьем ЗРДН не больше шестнадцати человек. Но он оставался единственным боеспособным подразделением, поэтому людей снимали с других дивизионов и направляли сюда. Сразу бросилось в глаза то, что среди этой пестрой вооруженной толпы ополченцев, наряженных в добротный импортный камуфляж, не было наших. Наших видно сразу и издалека, выгоревшее, застиранное почти добела х\б, было бы заметно в эту теплую ночь.

Я тихо ехал, толпа расступалась передо мной, ополченцы махали руками, улыбались. Я тоже скалил зубы. Они одобрительно показывали на плакатик на лобовом стекле и поднимали большой палец. Мол, хорошо, свои приехали. Ага, свои! Ваши лошадь в овраге доедают! Черт! Ничего понять не могу.

Дальше ехать было невозможно. Вышел. Закурил. В пачке оставалась всего пара сигарет.

— О, помощь приехала! — джигиты настроены дружелюбно.

— А где наши?

Из толпы вынырнул прапорщик Сабиров. Сразу и не признаешь. Был у нас замусоленный, грязный, вороватый прапорюга. Потом исчез после очередного похищения очередной машины со стоянки ДХ. Он тогда и стоял в карауле. Исчез вместе с автоматом. Сейчас важный, камуфляж забугровый нацепил. Морду наел.

— Привет, Сабиров! А где командир, офицеры?

— Господин Сурет Гусейнов беседует с ними в оперзале.

— Понятно. А ты чего вырядился и здесь выхаживаешь? Боевиком заделался?

— Я тебе не Сабиров! А мюдюрь (господин) Сабир, ты меня понял, русская свинья?!

— Как же тут не понять, — я сильно затянулся, посмотрел на сигарету, — если за тобой около сотни стволов. Вот если один на один, так можно было бы тебе башку твою пустую и расколотить.

— Ах ты, свинья! — Сабиров замахнулся на меня.

Замах был такой, что можно было уснуть, я поднырнул под руку, ушел влево, затем коротким ударом правой заехал ему в живот, он согнулся. Я выпрямился — теперь по корпусу ногой. Бывший прапорщик, а ныне, по его словам, мюдюр, отлетел в сторону.