За Кавказскими горами тихо угасала вечерняя заря. Красное на западе потускнело, полоска света сделалась сперва тяжело-малиновой, потом алой, а все высокое, просторное небо над хребтом, над лесными увалами, дальше которых лежала такая же просторная, как небо, кубанская степь, - все бесконечное небо за каких-нибудь полчаса сделалось из голубого зеленым, иссиня-темным, и на этом темном, словно на негативе, четко и строго проявились белые вершины Главного хребта. Настала ночь.

И все вдруг увиделось по-иному: загадочно и мертво. От одного взгляда на белые вершины, позади которых опустилось черное небо, делалось холодно и жутковато.

Черный дрозд сидел у гнезда, привычно поджав ножки и касаясь мягким брюшком теплой ветки явора. Он тоже спал.

Возле сохраненного родного гнезда.

2

Раньше всех утром проснулись зяблики.

Они взлетели выше леса и, убедившись, что заря занялась всерьез и розовеющее небо уже не потухнет, без всякой подготовки принялись деятельно сновать туда-сюда в еще сумрачном лесу и кормить своих ненасытных птенцов, проголодавшихся за короткую ночь. Букет красных гвоздичек снова шевелился и жил над гнездом. За дело, родители! Быстрей, быстрей...

Умытый росой, занавешенный туманом, горный лес просыпался под птичий пересвист и разноголосое шуршание обсыхающей листвы.

Ночная прохлада помаленьку скатывалась вместе с туманами и сыростью в глубокие ущелья. Сверху и одновременно из долин подступало тепло.

Колокольчики раскрывались прямо на глазах. Отяжелевшие от росы ветки жасмина стряхивали воду, выпрямлялись, их белые, стеариново-чистые цветы запахли так сильно, что на время перебили все остальные запахи. Даже серые гранитные камни, подсыхая, издавали рассеянный запах сожженного кремня. Лес нагревался, все живое в нем потягивалось от сна и старательно ловило солнце.

Черный дрозд звонко, почти непрестанно пел на своем высоченном яворе. Обычно застенчивый, умеющий прятаться, он сидел так, чтобы видели все.