К вечеру Трифон остановился покормить. На постоялом дворе было несколько извозчиков. Разговорились.

- Мальца-то куда везешь? - спросили извозчики.

- Туда же... в Питер! - отвечал Трифон.

- Аль Ивану плохо пришлось?..

- Беда, братцы!..

- В ученье?

- Бозныть... Наказывал в ученье сдать... Отдать какому ни на есть немцу... Известно, у кого как не у немца...

- А паренек-то махонькой еще... Как бы его не укатали в Питере-то... участно замечали извозчики.

- Никто, как бог!..

Степка все это слышал, и в его голову закралась мысль, что немец, должно быть, какой-нибудь старик вроде того беглого, который в прошлом году в Дубках объегорил какого-то крестьянина и после хотел спалить деревню. Этим стариком все дубковские матери пугали своих детей, и Степка, как и другие, воображал его таким же страшным, как лицо антихриста на лубочной картинке, висевшей дома. Таким же стал ему казаться немец, и Степа крепко пригорюнился и даже всплакнул, после чего заснул крепким, ребячьим сном...

Чрез два дня Трифон со Степой въезжали в столицу, и когда мальчик увидал большие дома, конки, городовых, батальон солдат с музыкой и прочие столичные хитрости, то только ахал и крепко жался к Трифону...

- Не бойсь, глупый... Не укусят! - смеялся извозчик.

На третий же день мальчик поступил в ученье к сапожному мастеру Карлу Ивановичу Шмидту. Когда Степа увидал благообразное, выбритое лицо немца, то успокоился и, прощаясь с Трифоном, важно ему заметил:

- Скоро я тебе, дядя, во какие сапоги сошью...

Очутившись в кругу новых товарищей, Степа маленько струхнул и съежился, особенно когда один из учеников подошел к нему и дал ему по уху, ради первого знакомства... Степа стерпел, но чрез минуту сам ударил обидчика... Поднялась драка... Пришел Карл Иванович и помирил обоих на том, что оттузил хорошенько и правого и виноватого...