Она припомнила, как ее спутник, лакей, на железной дороге говорил, что "честию очинно трудно". Прозревала она, что в этих словах заключается много горькой правды и что нередко господа за три рубля норовят кожу стянуть с человека. Стала Агафья смекать эти дела и стала лупцовать к Смольному, а оттуда к Измайловскому вовсе не с такой отчаянной свирепостью, как прежде. А если барыня и начинала ее бранить, то на первых порах она отмалчивалась. После и она не стояла истуканом, услыхав раз, как кухарка отбрила барыню за слово "воровка" и как она настращала ту же барыню, сказав: "Вы не очень... Разве я воровка... Нешто такие воровки?.. Нешто вы не знаете, что за воровку мировой скажет... Расчет беспременно потребую... Ишь, воровка!"

Долго еще ворчала кухарка, и барыня ушла из кухни, поджав хвост, и, только придя в кабинет к супругу, упала в обморок. О чем они там говорили, неизвестно. Только лакей Афанасий после рассказывал на кухне, что барин с барыней чуть не подрались и что барыня сказала барину: "Лысый дурак", - а барин ей насчет душенек что-то...

Все это запримечала Агафья, и, когда ее ругали, она уже начинала сама сперва слегка ворчать, а после и протестовать невинными словами, вроде следующих:

- Нешто я лошадь?..

Никто, конечно, не разуверял ее в противном. Но никто, конечно, и не облегчал ее участи.

Мало-помалу Агафья завела знакомство. Познакомилась с несколькими кухарками в доме. Кроме того, бегая часто по лавочкам, она встречалась там с горничными и лакеями большого дома и нередко обменивалась со своими знакомцами новостями.

- Ну, что у вас, Агафья, нового? - бывало, спросит ее кухарка четвертого этажа, забирая в лавочке провизию. - Аль жужжит?

Агафья только махала рукой и приговаривала:

- Артемьич... Отпусти-ка огурчиков... с рассолом. Вчерась в три места гоняла!.. Право!

- Ишь... Верно, все за деньгам! А наша-то, наша-то тоже хороша. Получила этто наша деньги...