— Как думаешь, они простят меня когда-нибудь? — тихонько спросил он.

Я точно знал, кого он имеет в виду.

— Вот уж сомневаюсь. Очень сомневаюсь.

То были первые слова, которыми мы обменялись, хотя его улыбку мне случалось ловить и раньше. Еще в начале лета я как-то заметил, что он с интересом наблюдает за мной из-под надвинутой на глаза панамы. Тогда Атертон сидел на стуле у самого края крикетной площадки, на которой меня только что в пух и прах, три раза подряд и не особенно стараясь, разделал какой-то здоровяк из Дроксфорда. То поражение подвело черту под моим очередным бесславным выступлением на Хэмблдоне XI.

Адам перевернул страницу с тем, чтобы продолжить чтение. Но страница была чистая.

— Это все? — спросил он.

— Похоже на то, — ответила Глория. — Что думаешь?

— Хорошо.

— Хорошо? «Хорошо» — это то же, что и «мило». Так матери говорят о непослушных детишках. Или когда хотят от них отделаться. Ну же, Адам, речь ведь идет о моем романе.

Он решил не упоминать о явно чрезмерном использовании запятых.

— Очень хорошо. Отлично.

Глория надула губки, изображая осторожную готовность простить, и прильнула к нему. Под натянувшимся лифом ситцевого летнего платья проступили тугие округлости грудей.

— Это же только начало, но уже интригующее, правда?

— Интригующее. Да. Такое… загадочное. И кто этот мистер Атертон с располневшими кабачками?

— Ага! — торжествующе воскликнула Глория. — Видишь? Первая страница, а ты уже задаешь вопросы. Это хорошо.