Насколько помнится, я открыл уже было рот, чтобы окликнуть его и спросить, почему он бросил играть, но вдруг мне на память пришел наш самый первый разговор с ним. Я вспомнил его слова о том, что паруса всегда раздувало по ночам. Я вспомнил, с каким особенным и абсолютно непонятным мне тогда ударением произнес он эти два слова; и вспомнив это, я ощутил страх. Мне сразу же стала ясна абсурдность ситуации: парус, пусть даже плохо закрепленный, не раздулся бы при той ясной и тихой погоде, что стояла в ту ночь. Меня удивило, что я не сразу понял это. Паруса не раздуваются в безветренную погоду при спокойном море. Я отошел от поручня и двинулся навстречу Вильямсу. Он знал или, по крайней мере, догадывался о каких-то вещах, мне абсолютно неизвестных тогда. Том поднимался все выше - что ждало его там?

Вильямс повернулся и, заметив меня, сказал:

- Бог мой, опять это началось!

- Что? - спросил я, хотя и уже догадывался о том, что он имеет в виду.

- Опять эти паруса, - ответил он, показывая в направлении фор-бом-брамселя.

Я бросил быстрый взгляд на фок-мачту. Весь подветренный край верхнего паруса трепыхался по воздуху, от мачты до конца рея. Чуть ниже был виден Том, он как раз перебирался на ванты брам-стеньги.

Вильямс снова заговорил:

- Вот так мы потеряли двоих. Все чудовищно схоже.

- Двоих матросов? - воскликнул я.

- Вот именно, - выдавил он из себя.

- Что-то не понимаю, - продолжал я. - Ничего подобного мне слышать не приходилось.

- А кто тебе мог об этом рассказать? - спросил он.

Я оставил его вопрос без внимания, так как мои мысли были заняты немного другим, а именно - что же мне предпринять?

- Я все-таки лучше пойду на ют и расскажу второму помощнику все, что знаю, - сказал я. - Он и сам видел кое-что, чему не нашел объяснения и... и в любом случае что-то надо делать в такой ситуации. Если б второй помощник знал обо всем...