Я очнулся от своих мыслей.

Стаббинс все не унимался - теперь он обсуждал эту историю с одним из матросов.

- Послушай, если нет ветра или почти нет, то такое невозможно; хотя черт его знает...

Матрос сказал что-то в ответ, я не расслышал. Стаббинс продолжал:

- Я ни черта не понимаю. Голова идет кругом. Все очень похоже на сказку.

- Посмотри на его запястье! - сказал я.

Том вытянул правую руку, выставляя на всеобщее обозрение. Она заметно распухла в том месте, где ее перетянуло сезнем.

- Вижу, - признал Стаббинс. - Что есть, то есть, только это ни о чем не говорит.

Я не ответил ему. Стаббинс был прав - это никому и ничего не говорило. И я больше не ввязывался в спор. А вам я рассказываю все это лишь для того, чтобы обрисовать, насколько живо было воспринято членами экипажа происшествие. Однако через какое-то время новые заботы отвлекли наше внимание; как я уже говорил, поцеловали иные события.

Последующие три дня прошли без каких-либо происшествий; а затем, на четвертый день, произошло нечто поистине мрачное и загадочное. Однако обстоятельства дела были настолько неосязаемыми, неуловимыми, как, надо отметить, и вся трагедия в целом, что только те, кто уже соприкоснулись вплотную с обступившим нас ужасом, могли до конца осознать его глубину и неотвратимость. Матросы в своем большинстве повели разговоры о том, что наш корабль невезучий и, как это часто происходит в подобных обстоятельствах, начались поиски библейского Ионы - козла отпущения. Но с другой стороны, я все же не возьмусь утверждать, будто никто из матросов не ощутил ничего пугающего, ужасного в случившемся; я уверен, что некоторые начали все понимать, и, думаю, Стаббинс в их числе, хотя сомневаюсь, что он в тот момент осознал хотя бы на четверть реальную опасность, скрывавшуюся за чередой тех странных событий, которые не давали нам спокойно спать по ночам.