высокий, отвечает: “Нам выше”. Потом на кнопку нажали, лифт

остановился... А высокий - он заводила - кричит:

“Давай, деньги и серьги!”  Матом все, матом... Я им всё

отдала... Серьги, деньги, кулон, цепочку, кольца... Даже

часы... Все, все забрали!

      Изображая на лице сочувствие и глубокое внимание, мысленно я представлял дымящиеся сосиски с кетчупом, малосольные огурчики, кусочки сервелата, ярко-зеленый лучок, картошечку с маслом... Видение было столь явственным и реальным, что огорчение на моем лице было искренним и неподдельным. Ободренная столь глубоким принятием ее беды, женщина успокоилась и даже, стесняясь, поцеловала меня в небритую щеку, преданно глядя на меня заверяя, что такого энтузиазма и такого мужества она без признательности не оставит. Что она до “всего моего начальства дойдет”, что она “добьется для меня благодарности или премии”, что она...

      Она просто не знала, что это событие, значительное и шокирующее для нее, для нас рядовой случай одного из многих уличных грабежей, которые подростки совершают не по одному разу на дню. И благодарности, и премии мне, конечно, никто не даст, потому как в личном деле у меня два выговора и одно предупреждение о “неполном служебном соответствии”, и, следовательно, все, что я могу получить, благосклонный кивок начальника угро за, “срубление лишней палки”, хоть и “халявной”. А парней, ограбивших ее, следователь допросит и скорее всего, отпустит под подписку, так как камеры забиты куда более опасными преступниками, и места там можно достать лишь по блату... Что моя оплеуха

да еще пара лет “условно” - вот и все наказание, на которое они могут рассчитывать... Что мое циничное отношение к делу и лицемерие по отношению к ней не результат моей “лживой и двуличной” натуры, а просто опыт. Долгий, и отнюдь не радостный...

      А вот кушать хотелось по-прежнему. Нет, даже не “кушать”, а “жрать”, “рвать зубами” и “заглатывать целиком”.