За большим окном было холодно.

Снег, темнота, треклятая зима, что ночь за ночью расширяла свои владения, пожирала его пятидесятивосьмилетнюю жизнь, безвозвратно.

Он не боялся, не горевал о том времени, которого не осталось, времени всегда не хватало, чтобы избыть тоску, он устал, устал оскальзываться на плохо расчищенных тротуарах, устал от напряжения, которое не давало перевести дух, устал от гнета вины, мечтал о толике тепла, о том, чтоб ходить без перчаток и кальсон, — черт побери, разве он требует слишком много?

Эверт Гренс повернул тугую ручку и открыл одну из четырех узких створок. Его кабинет выходил в большой внутренний двор Крунуберга, где целыми днями шныряли взад-назад всякие полицейские ассистенты с папками под мышкой, сейчас там было пусто, они отсыпались по домам, чтобы назавтра вновь сновать, уже с другими папками.

Мороз обжег лицо, когда он высунулся наружу. Дул слабый ветерок, Гренс вздрогнул, но, как и рассчитывал, взбодрился; холод, поднимавшийся от метровой толщи снега и льда, сделал свое дело.

Он видел сон. Тот самый, ужасный сон, что преследовал его долгие годы: ворота за ним захлопываются, впереди лестница, ведущая в никуда, он не может найти свою квартиру, она то ли исчезла, то ли теперь на почтовом ящике стоит другое имя, и он продолжает подниматься на этажи, которых в его доме нет, входит и выходит из дверей, похожих на его собственную, и повсюду в этом якобы своем доме натыкается на людей, они не двигаются, только смотрят на него и спрашивают, какого черта он здесь делает.

Он никогда толком не мог ответить.

Наверно, поэтому частенько и предпочитал ночевать здесь.

Несколько часов беспокойного сна в брюках и куртке, на потрепанном диванчике, обтянутом коричневым вельветом. Спину ломит, затылок раскалывается. Он не любил эти окаянные ночи, которым конца-краю нет, — на что они нужны?