Прежде их возмущало, что директор народных училищ - бывший коломенский исправник, а инспектор - бывший чиновник пробирной палаты и не имеет понятия о вежливости. Теперь они не возмущались.

Прежде они всей душой рвались куда-то из Никольского посада, а теперь осели и не рвались.

Шестнадцать лет времени обрезали их крылья и, наконец, обрезали все, до последнего перышка. Теперь у них остались только мечты, так как мечты не поддаются времени.

В лунные ночи от колокольни на могилы падала длинная черная тень; тени чернели и по стенам колокольни и по карнизам, окутывая ее, как паутина, а освещенные части белели, резко бросаясь в глаза.

Деревья дремали, спали кресты, невидно превращались под ними в прах покойники...

А они, сидя на скамейке, мечтали.

Мечтали уже робко, больше инстинктом, чем сознанием; учителя мечтали перейти на больший оклад в фабричные школы, учительницы - в управление железной дороги, в город.

А над ними сплетались в серые, бесцветные массы пятна света и теней и выразительно, но безучастно шептали: "Ничего! Никогда!"

И колокольные часы вызванивали четвертную трель, похожую на "Ночи безумные" и на вальс "Ожидание".

Каждая из трех милочек была влюблена одинаково и в высокого худого учителя-брюнета и в низенького худого учителя-блондина, и все хотели прежде выйти за них замуж; но учителя не были влюблены и не желали на них жениться.

Они не прочь были жениться на купеческих дочках, но купеческие дочки в интимных беседах называли высокого учителя "тараканьим кладбищем", а низенького - "тоской зеленой" и выходили за купеческих сынков и чиновников.

Кругом их шла какая-то жизнь - жизнь бойкая, суетливая, чернорабочая, с неизбежным пьянством по праздникам, с гармониками и хоровыми песнями.

По окраинам посада торчали длинные фабричные трубы, а около них мостились приземистые фабрички, откуда выходили на божий свет бабьи платки с красными цветами по черному полю и толпы рабочих в одних "оных", и выезжали кататься на тысячных рысаках фабриканты с дебелыми женами.