Хозяйский амбар на берегу забит бочками, ящиками, тюками тюленьих и нерпичьих шкур. На двери завода Вавила повесил большой, словно пудовая гиря, амбарный замок. Дедко Иероним вышел на угор, опираясь на батожок. Щурил глаза на солнышко, любовался вольным полетом чаек. Вот одна задержалась над водой, часто-часто взмахивая крыльями, и вдруг ринулась вниз. Миг - и поднялась. Из клюва торчал рыбий хвост, Пролетела над водой, вернулась - хвост исчез. Снова нависла у самого берега. - Ловко у нее получается. На лету ест и не подавится! - сказал Родька, пришедший на берег вместе с дедом. - Да, уж добывать себе пропитанье чайки мастерицы! - отозвался Иероним. Что, Родя, скоро в море? - Шхуна пойдет послезавтра, - сказал Родька с улыбкой, не скрывая радости. - Хаживал и я зуйком-то, - начал Иероним. - Давай-ко сядем вон на то бревнышко, посидим... С отцом плавал. Он на Мурман покрученником ходил, на паруснике. В Вайде губе ловили треску ярусами. Тюки я отвивал, наживку очищал. Платили по пятаку за тюк. За день, бывало, отовью сорок тюков, заработаю, значит, два рубля. А отец ходил весельщиком. Так у него иной раз заработки и моего меньше. Иероним весь погрузился в воспоминания, смотрел бесцветными прищуренными глазами на реку. - А отвивать тюки не легко было. В вешню-то пору холодно, руки сводит, спина стынет. Куда-нибудь за избушку от ветра прячешься... Деньги-то заработанные берег, чтобы домой привезти в целости да сохранности. Чем жить? А тем, что у рыбаков выпрошу - рыбой. Придут, бывало, с моря, кричат: "Держи, зуек!" Кинут треску либо пикшу. Наваришь - и сыт. И, словно вновь переживая давние обиды, старик укоризненно покачал головой. - Зуек всем от мала до стара подчинялся, совсем был бесправный человек. Бывало, не так что сделаешь - линьком отдерут. И побаловаться не смей! А был я ведь в твоих годах. Хотелось поозоровать-то... Отец вступиться не смел, хоть и рядом. Суровы были поморские правила в старину. В специальном "Устьянском Правильнике" все записаны - того и придерживались.