В ушах чудился шум прибоя, свист ветра. Вырос парень в поморском селе, а в море бывать еще не довелось. Дальше устья Унды не хаживал. А его неудержимо тянуло туда, в холодный морской простор. Он представлял себя в парусиновой штормовке, в бахилах до бедер на палубе парусника, и сердце замирало от восторга. - Дядя Дорофей, - сказал Родька, придя к Киндяковым после разговора с Вавилой. - Возьмешь меня на шхуну зуйком? Дорофей окинул придирчивым взглядом парня. Тот стоял, сняв шапку. Кудрявые волосы свешивались над бровями. - На шхуну, говоришь? Зуйком? - неторопливо отозвался кормщик. - А ну-ка, подойди поближе! Родька шагнул к нему. Тяжелая мужская рука легла на плечо. Дорофей нажал. Родька устоял, не согнулся. Кормщик хитро блеснул глазами и сжал руку паренька у предплечья крепкими пальцами. - Силенка есть. Возьму, стало быть. Ну, как тебе работается? - А ничего. Кажется, справляюсь. - Хозяин, поди, торопит, чтобы скорей дело шло? - Торопит. Да спешка ни к чему. Можно руки поранить. - Верно, - согласился Дорофей. - Пришла пора, Родька, самому на хлеб зарабатывать. Старайся во всяком деле. 3 К концу апреля лед на Унде, неподвижно лежавший могучим пластом всю зиму, ожил, растрескался, и половодьем понесло его в море. Очищались от зимней шубы и другие реки Мезенской губы - Майда, Мегра, Ручьи, Кулой. Юго-западный ветер - шелоник торопил по горлу Белого моря двинский лед. Севернее Моржовца, между Кольским берегом и Конушиным мысом, льды беломорских рек перемешались и с ветрами и отливными течениями устремились на север, в океан. Навстречу им от норвежских фиордов, от Рыбачьего полуострова, полосой стопятидесятимильной ширины шло могучее теплое течение Гольфстрим. Попадая в его теплые струи, льды начинали таять. Поморы, выходя на берег, долго смотрели вдаль, в серые половодные просторы речного устья. Ветер наполнял легкие привычными запахами весны и моря, будоражил кровь, звал в неведомые и ведомые дали. Зверобойное сырье на ряхинском заводе обработано, затарено, подготовлено к отправке.