Ошибочно было бы определять власть, как физическое преобладание, исключительно внешнюю силу: кто, мол, палку взял, тот и капрал. "Палку" должны ведь держать живые люди, "штыки" тоже умеют думать и чувствовать. В конечном счете, власть неизбежно покоится на добровольном повиновении. Ссылка на вооруженную "опору" редко бывает убедительна. Вооруженная опора хороша, когда она надежна, а надежна она бывает только тогда, когда не в ней основное и главное. Плохо, если приходится стеречь самого стража: quis custodet custodem?

Основная опора власти, -- не физическая сила, не пушки, и не кулаки, а души человеческие. Когда нет опоры в душах, ни штыки, ни тюрьмы, ни прочие безжизненные предметы не создадут и не охранят власти.

Современная социальная наука достаточно основательно доказывает, что отношения господства и подчинения должны быть признаны отношениями, прежде всего, психическими. Уже в личном общении людей мы подчас замечаем зародыш властного взаимодействия: что такое уважение, обожание, любовь, как не предпосылка власти? "Преданность и авторитет вечны в нашем мире, -утверждал Карлейль, -- ибо они коренятся глубоко в действительности, в искреннем человеческом чувстве".

Великий философ древности, Аристотель, был склонен ставить вопрос о власти еще шире, в масштабах общего закона природы, -- "Элемент властвования и элемент подчинения, -- писал он в своей "Политике", -- связывается во всем, что, будучи составлено из нескольких частей, непрерывно связанных одна с другою и разъединенных, составляет нечто целое. Правда, и в предметах неодушевленных, например, в музыкальной гармонии, можно подметить своего рода принцип подчинения".

Личная власть человека над человеком есть не что иное, как своеобразная психическая связь людей. Есть в ней нечто от гипноза, от внушения и самовнушения. "Воле к власти" соответствует "чувство зависимости", -- то самое чувство, в котором Шлейермахер искал источник религии. В душе человека переплетаются воля к господству и воля к подчинению.